1 387 просмотров

«Пальчики в супе». Слухи о голоде не всегда были сильно преувеличены

Миром правит любовь. Нами пока – голод, точнее, страх перед ним. Основные «торжества», как считают многие эксперты, придутся на предстоящую зиму. Есть все основания отметить круглую дату – семидесятилетие голода 1921–1922 гг. Повод стоящий…
Несколько поколений русских эмигрантов сокрушались, с какой легкостью примирились на Западе с гибелью России, отданной на растерзание большевикам, упрекали Европу в намеренном поддержании слабости страны. Правда, в разгар голода 1921–1922 гг. они же признали правомерность требования государств, ввозящих хлеб в Россию, чтобы хлеб этот не достался агрессивной армии, представляющей угрозу всему миру. Но сострадание к гибнущему от голода народу пересиливало все другие соображения, политические споры, саму ненависть к «сатанинскому режиму». «Люди… не могут служить предметом политических расчетов и учетов и глубокомысленных тактических соображений. Им нужно помочь во что бы то ни стало». (Петр Струве, в сб. «Голод», София, 1921.)

Вопроса «помогать или не помогать» не стояло. Вся проблема была в другом: как ухитриться помочь стране, экономическая жизнь которой разрушена до основания, в которой при деспотии большевиков фактически отсутствует механизм и аппарат государственной власти, а убитое многолетними издевательствами общественное мнение с предубеждением относится как к иностранцам, так и к советской власти, и народ уверен, что спасительный хлеб ему все равно не достанется?
«И даже в этом идеальном случае, – отмечают авторы сборника «Голод», – когда пролетарскому интернационалу ненависти и разрушения был бы противопоставлен всечеловеческий интернационал любви и творчества, мы не убеждены, что
население России будет спасено от голода и смерти…»

С развитием частной собственности, всемирной торговли и путей сообщения с середины прошлого века Западная Европа перестала опасаться, голода. Она извлекла уроки: история голода есть история человечества. В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (1893 г., т. 9) читаем: «Спутниками голода были болезни, мор, грабежи, убийства и самоубийства… Особенно распространено было употребление суррогатов в злосчастный 1601–02 г., когда ели… такую мерзость, что, как говорит летописец, писать недостойно; в Москве человеческое мясо продавалось на рынках в пирогах».

Со времен Бориса Годунова россияне неоднократно голодали, но до кошмаров не доходило. Последний крупный голод случился ровно сто лет назад, в 1891–1892 гг. Однако он не идет ни в какое сравнение с тем бедствием, которое обрушилось на Россию тридцать лет спустя и ознаменовало собой первые итоги геноцида большевиков против собственного народа.
В первом издании «Большой советской энциклопедии» (1930 г., т.17) под редакцией Бухарина, Куйбышева и т.п. мы еще можем что-то прочесть о голоде 1921–1922 гг. Голод признается «небывалым даже в летописях русских голодовок», приводится кое-какой цифровой материал: охвачено 35 губерний с населением 90 миллионов, погибло около 5 миллионов человек, опустошено до 10–20 процентов дворов и хозяйств, армия беспризорных детей дошла почти до 7 миллионов. Впрочем, авторы так объяснили причину катастрофы: «Этот голод явился тягчайшим «посмертным даром» свергнутого царизма».

Нет ничего удивительного в том, что в отличие от других абзацев (о дореволюционных голодовках, например), перекочевывающих из издания в издание, этот со временем претерпел серьезные изменения. Третье издание БСЭ обмолвилось об этом событии одним предложением: «Катастрофическая засуха 1921 благодаря эффективным мерам Советского государства не повлекла обычных тяжелых последствий». (1972 г., т. 7)

Но это – к вопросу о ценности «энциклопедических» знаний. У нас и сегодня голод 1921–1922 гг. известен как «голод в Поволжье», хотя опустошил он и Украину, и Кубань, и Крым, Грузию и Азербайджан. О голоде начала 30-х и вовсе не писалось в энциклопедиях – его «не было, потому что не могло быть вовсе в первой в мире стране…». А 6–7 миллионов жизней, которые, по данным Р. Медведева, обнародованным несколько лет назад, унес голод на Украине 1932–1933 гг., – лишь маленький, незначительный эпизод в истории строительства социализма. Что он значил, если речь шла о десятках миллионов потенциальных смертников?

Но тогда, в начале 20-х, по горячим следам, в прессе и различных изданиях еще могли пройти свидетельства охватившего страну средневекового кошмара. Голод, по признанию современников, носил характер даже не эпидемии, но – «голодной пандемии», накрывшей страну. Но «… этот «беспощадный царь» явился не неожиданно, – читаем в сборнике «О голоде» (Харьков, 1922). – Все экономические и бытовые условия влекли к этому уже разоренную страну». Какие условия – цензурные рамки не позволяли конкретизировать. Зато Петр Струве довел мысль до конца («Голод», София, 1921): «Действительная помощь голодающему сельскому населению почти неосуществима в средневековых экономических условиях, искусственно созданных большевистским режимом…» Ликвидация крупных частных хозяйств и насаждение военно-коммунистических совхозов, ликвидация трудовых фермерских хозяйств и насильное возвращение фермеров в общину, развязывание гражданской войны во всех без исключения деревнях, политика продразверстки, не щадящая практически ни одного хозяина, запрещение торговли плодами крестьянского труда привели деревню к разорению. «Сельский хозяин отлично понял существо нового «правопорядка» и стал создавать потребный ему минимум продуктов. В результате… исключалась возможность накопления продовольственных запасов», а надеяться, кроме себя, крестьянину было не на кого. Обоснованный страх репрессий пересилил даже исконную крестьянскую сметку. На послабление же рассчитывать не приходилось: бунты карались большевиками беспощадно.

Сельчане оказались совершенно беззащитны перед неурожаем. Он только довершил то, что не успели сделать большевики.
Летом 1921 года тревожные известия появились и в советской прессе. Сообщалось, что в Поволжье разразилась эпидемия холеры, «голодающее население Поволжья лавиной двинулось на юг, сея по пути заразу и смерть… Едят кору (леса липовые объедены), кислый щавель, сусликов, черепах» («Известия», 5.07.1921). Что «борьба с сусликами идет усиленно, но суслики совершенно не сдаются в склады райпродкомов, так как мясо и шкура поедаются крестьянами» («Известия», 23.07.1921). Центральная комиссия помощи голодающим констатирует: «Свирепствует холера. В одной Самаре ежедневно 400 заболеваний… Ежедневно количество призреваемых детей, бросаемых родителями, увеличивается на 60–70 человек…» А Луначарский добавляет: «В Самаре есть такой городок, куда в конце концов посылают всех найденных детей. Нельзя же оставлять их умирать на улице. Смертность в этом городке отчаянно велика… Говорят, есть случаи, когда мордовское население детей своих попросту топит в Волге…»

Но это было только начало. К 1922 году бежать уже было некуда: голод, болезни и мор свирепствовали повсеместно. Свидетельства с голодающей Украины («О голоде», Харьков, 1922) вошли в сборник, который сохранился в открытых фондах библиотек. Из «бесстрастных» (и беспристрастных, насколько это возможно) описаний видно, в какой ад брошена страна. «В детских больничках отечные, раздутые голодом, лежат… молчаливые, восковые, старые, старые дети… Более сильные, старшие, в городах – все преступники. За хлеб, за хлеб – все могут, все сделают: обманут, украдут, зарежут сверстника… пяти, восьми, двенадцатилетние преступники… Дети в приемниках содержатся преступно… в комнате с кубатурой 10 х 8 свалены на полу 150 детей, где кишат насекомые… Среди них дети с… цветущим туберкулезом… Трупы горами сваливаются на кладбищах или же выбрасываются в братские могилы (по 250 человек) и из экономии рабочих рук не зарываются, поэтому свободно растаскиваются голодными псами». Известно, что «…нет уже суррогатов из растений и отбросов… съедены кожи, хомуты, сапоги и даже едят столы».
Полное бессилие и безысходность. Смертность в казенных домах много превышает смертность беспризорников на улицах. Смертность от голодных болезней во много раз превышает смертность от заразных. Половина голодающей Украины обречена на вымирание, поскольку помощь новой власти ничтожна, а от иностранцев голод долго скрывали.

Оказавшийся в эмиграции лидер правых эсеров Виктор Чернов потрясен («Че-Ка: Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий», Берлин, 1922):
«Два года назад «пальчики в супе» были истерическим вымыслом легковерной молвы. А теперь? А теперь… «Человеческие трупы уже пошли в пищу… Родственники умерших от голода вынуждены ставить на первое время караулы около могил…» Умершего ребенка «разрубают на куски и… кладут в котел». Так говорит этот сподвижник известного Крыленко (Антонов-Овсеенко. – С.М.) в официальном докладе на съезде советов…»
А Питирим Сорокин («Современное состояние России», Прага, 1922) безуспешно борется с собой, разрываясь между желанием высказать все, что накипело, – и необходимостью анализировать без эмоций, по-бухгалтерски:

«Русский народ накормили… свинцовой пулей, корой, травами, глиной, жмыхами, дурандой и, в качестве десерта… мясом своих детей». «И будешь ты есть плод чрева твоего, плоть сынов твоих и дочерей твоих», – сказано в Библии… Свершилось поистине великое таинство».
Конечно же, далеко не всем «посчастливилось» заниматься анализом происходящих в России событий за рубежом. Для кого-то здесь, в вымирающей от голода стране, наступил «звездный час»: великий социальный эксперимент дал массу материала для научных исследований. Иногда приходилось даже сожалеть, что сострадание к несчастным может нарушить чистоту эксперимента. Отголоски таких сомнений встречаем у профессора Д.Б. Франка в работе «Голод и психика» (1922). Впрочем, он не испытывал недостатка в подопытных: их было более чем достаточно для статистики, и я не согрешу против истины, если отмечу – вклад этого самоотверженного ученого в мировую науку неоценим. Описывая состояние голодающих (отмечено 3 стадии: возбуждения, угнетения и терминальная – смертельная), доктор Франк рисует социально-психологический портрет голодающего: «Понимание быстрое и живое. Память не представляет изменений… Обнаруживается склонность к грезам наяву». А чуть погодя: «В голове пустота. Мимика отсутствует, лицо принимает окаменевшее, несколько грустное и пугливое выражение… Исчезает брезгливость, в пищу употребляются тошнотворные вещи, не вызывая отвращения… Исчезает связь между близкими и родными…»
Не правда ли, портрет знаком до боли?

Интересны и такие выводы:

«Голодающие склонны к оптимизму… до последней минуты жизни, даже после многомесячного голодания и при отсутствии всякой надежды на спасение, сохраняют уверенность, что помощь близка».
Или:
«Вообще, изменения психики от голодания обнаруживают тенденцию стать длительными…»
Отмечая, что изменение психики при голодании представляет интерес отнюдь не только для психиатра, профессор явно выходит за рамки своей компетенции, говоря о «таком сильном состоянии нравственного и соответственно ему интеллектуального одичания» народа, «за которое один голод не может быть ответственен». Хотя до обобщений

Франк не поднялся. Указывая на характер преступлений доведенных до отчаяния людей (их немотивированность, жестокость и бесцельность) и приводя собственные данные по росту преступности в голодных краях (до 700 процентов против прежнего), он пытается сделать это в более поздних работах. И довольно неуклюже, видимо, уступая цензуре:
«Заря новой, лучшей жизни, предвещанная революциею, им не была видна… Для масс существовали только свои эгоцентрические тенденции».
К сожалению, ни в работах Д. Франка, ни в трудах его коллег я не встретил совершенно очевидного вывода, вошедшего в дореволюционные словари. В энциклопедическом словаре Гранат (1909 г., т. 15), со ссылками на авторитетных ученых, читаем: «Голод… является еще существенным фактом вырождения, пагубно отражаясь на потомстве». Хотим мы этого или нет, но вряд ли являемся исключением из общего правила. И этот «посмертный дар» большевизма куда страшнее царского.
Чудовищный голод 1921–1922 гг., судя по всему, окончательно подорвал силы, способные уничтожить преступный режим изнутри. Эмигранты долго, не одно десятилетие, тешили себя надеждой, что затравленная, доведенная большевиками до скотского состояния Россия отторгнет его сама. Однако объективно для большевиков голод стал оружием массового поражения страшной разрушительной силы, стратегическим средством, обеспечившим в конечном счете «победу» и такую долгую оккупацию.

Натуральное хозяйство, о котором мечтал Ленин, было доведено до абсурда, точнее, до логического завершения, в системе ГУЛАГа. Я не говорю о самих лагерях, где доходяги на помойках никого не удивляли, а общение с людоедами, по воспоминаниям В. Шаламова («Колымские рассказы», Лондон, 1987), даже «не претило… не возмущало»: «голодные, затравленные получеловеки, полузвери» привыкли ко всему, а о голодовках как форме протеста уже давно и не помышляли. Я говорю о тех, кто, по счастливой случайности, оказался по другую сторону колючей проволоки. Страна жила впроголодь, и каждый выкручивался как мог. Об одном из «доходных промыслов по всей территории Союза» я узнал из «Справочника по ГУЛАГу» Жака Росси (Лондон, 1987). Речь идет об институте «ловцов людей», одном из «посмертных даров» царской охранки, принятом большевиками с благодарностью.

«В связи с организацией в начале 20-х первых крупных советских лагерей в Северной России, – пишет Росси, – ГПУ стало вербовать «ловцов людей» прежде всего среди населения Карелии, через которую ведет путь в Финляндию… За каждую сданную голову (беглеца из концлагеря. – С.М.) чекисты платили деньги (около полумесячного заработка рабочего) и товары: 2 пуда муки, 4 фунта сахару и т.д…» Позже, когда лагерями покрылась вся страна, спрос на таких охотников возрос повсеместно. Судя по всему, и им не приходилось жалеть. Помимо сахара и муки им перепадало белье, охотничьи принадлежности, прочие дефициты. В конечном итоге бизнес был поставлен на конвейер. «Т.к. поймать беглеца, а потом вести его по тундре трудно и опасно, его пристреливают, отрывают голову и прячут от зверя. Когда соберется достаточно, мешок с «головками» (термин прижился. – С.М.) погружают на санки или в лодку и отвозят «заказчику»… «…Бутылка спирта, пайка чая и 50 рублей… надо начальнику принести отрубленную головку. Раньше достаточно было принести правое ухо. Теперь этого уже слишком мало».

Так что зря голодающие волжане бежали «к индейскому царю» (поговорка, бытовавшая в 1921 г.). И в этой стране ценились скальпы.
«Все под комбедом ходим». Это тоже из 20-х. Однако опыт создания фермерских хозяйств в последние годы доказывает, что пословица не устарела: фермеры встречают жесточайшее сопротивление, и не только властей, но и сельчан. И все это объяснимо.
По воспоминаниям современников (в частности, выходца из крестьян Т.К. Чугунова – «Деревня на Голгофе», Мюнхен, 1968), «столыпинские хутора были наглядным воплощением мечты крестьянина» до революции. Ликвидировав их, большевики уравняли всех перед угрозой голода. «Деревенская пролетария» могла утешиться равенством в нищете. «…В действии рук Вашим скорого и счастливого успеха…» – именно такие письма «Народному Российскому Учителю и Руководителю Много обожаем, пролетарей тов. ЛЕНИНУ и проч.» («Власть Советов», 1918, № 29) позволяли руководству большевиков «сверять курс» с массами. Ибо другие они не читали тогда, а эти не дочитывали до конца.

«Успех» был достигнут: голод опустошил страну. Большевики пошли на «уступку» – нэп, «вызвавшую к жизни все прежние заманчивые соблазны для слабохарактерных» («Рабоче-крестьянская милиция», 1922, № 1).
Выдающийся социолог Питирим Сорокин, анализируя процессы в деревне начала нэпа, отмечает («Современное состояние России», Прага, 1922):
«До коммунизма у нас в деревне не было настоящей мелкой буржуазии, у крестьян – глубокого чувства и положительной оценки частной собственности. Теперь то и другое налицо… По всем областям России идет стихийное выделение крестьян на отруба и на хутора. Власть бессильна сопротивляться этому, и земельный закон 22 мая 1922 г., представляющий разновидность закона П.А. Столыпина, санкционировал это…»

Откормив страну, точнее, позволив ей откормиться, крестьянина снова загнали в стойло. Горько сознавать, что и сегодня далеко не каждый решится совершить побег из неволи, а тем более – позволить это другим.

«Революция – сама и жизнь, и смерть, и терпеть не может, когда при ней судачат о жизни и смерти. У нее пересохшее от жажды горло, но она не примет ни одной капли влаги из чужих рук…»
Эти строчки Осипа Мандельштама из сборника «Шум времени» часто цитируются. Родившийся в голодном 1891-м, переживший голод 1921–1922-го, свидетель голода 1932–1933-го, он умер в нашем концлагере, отказавшись от пищи из опасения быть отравленным. Почему-то именно эта версия кажется тем, кто его любил, наиболее близкой к истине.

Но – какая горькая ирония: в итоге – расплата за «соблазн уверовать в нашу официальную идеологию, принять все ужасы, каким она служила ширмой» (воспоминания Б. Кузина). Расплата за попытку примирить и трижды благословить несовместимые вещи: «экономику с ее пафосом всемирной домашности» и «кремниевый топор классовой борьбы» («Пшеница человеческая», Берлин, «Накануне», 1922).

Сергей МЕЛЬНИК
Журнал Столица номер 44 за 1991 год.

Похожие новости

Похожие записи

Оставить комментарий